Обыкновенная история
Девочке нашей уже скоро год, и вот я, наконец, закончила эпохальное повествование о появлении ее на свет
Когда-то очень давно я надела оба своих купальских венка на голову стоящего на свою беду поблизости молодого человека. Без всякой задней мысли — просто венки мне мешали, а выбрасывать было жалко. Потом — ничего особенного, через костер прыгали, песни, кажется, пели.
Но сейчас мне кажется, что как раз тогда кто-то мелкий и хитрющий в первый раз призадумался — а не взять ли мне вон тех двоих себе в родители? Через полгода последовало объяснение, а через год с небольшим состоялась наша свадьба. Потом мы сделали игру. Это было, пожалуй, событие. Мир случился. Впрочем, не буду хвастаться — за меня об этом все написали другие.
Вот тут-то, очевидно, мелкая и хитрющая (а это была она) и решила окончательно, что мы ей подходим.
Сразу по возвращении домой я основательно поссорилась с родителями, и нам с мужем пришлось совсем переселиться в пустующий офис одной фирмы (больше было некуда). Там был диван, наш компьютер, шкаф, удобства и кипятильник («овсянка, сэр»). И мало денег. И двенадцать градусов тепла (ночью еще меньше). Девочка совсем уж было расстроилась, ждать ей поднадоело, но как-то обстановка не располагала... И в этот момент наш приятель Тимыч приволок нам обогревалку, за что вся наша семья всегда будет ему благодарна. Потому что именно тогда Машка сказала себе: «Пора». И завелась.
«Ну вот, за что боролись,» — подумала я, глядя на пресловутые две полоски.
«Ура,» — отметил немедленно извещенный Алекс.
«Ага, теперь они про меня знают, — ухмыльнулась мелочь, — пусть тогда соответствуют, и вообще, где мои яблоки».
«Ну вы даете,» — развели руками родители. И побежали в магазин за фруктами, пастилой и шампанским, которого, правда, мне уже не полагалась.
Итак, меня стало двое. Но первое время мне это почти не мешало. Наоборот. По сему поводу я задвинула аспирантские экзамены на «когда-нибудь потом», потому что ребенок не должен нервничать вместе со мной; вообще, стыдно признаться, но моя лень под благовидным предлогом расцвела махровым пышным цветом. Родители стали вежливы и заботливы и заодно перестали приставать по всякой ерунде. А самочувствие было вполне себе ничего для такой жары. Иногда по вечерам вроде бы как подташнивало, но теперь я не уверена, что это не было чистой воды самовнушением. Вообще первые два месяца я была настолько беспечна, что вела тренировки по историческому (игровому) фехтованию для начинающих. Более того, два раза (только два — ездить очень далеко) мы посещали занятия у Посадника, естественно, хорошо помня о том, чего мне можно, а чего нельзя. Кувыркаться, бить, и рипост, к примеру, — можно, а вот падать, бросать других и в особенности после этого поддерживать, чтобы те больно не стукнулись, работать грушей и вольный бой — это опаньки. Муж разделял мою позицию, за что ему большое спасибо.
Женская консультация. Мда. Есть такая буква в этом слове. Там нас не обижали особенно, а мне даже нравилось приходить и выслушивать, что все у нас хорошо, и что я — молодец. Поначалу нас вела замечательно приятная женщина, зав. отделением, которая очень спокойно и разумно отвечала на все мои вопросы. Бегать — ну, на длинные дистанции все-таки не надо, но если захотелось по улице пробежаться — то пожалуйста! Бояться — да ничего не надо бояться, и вообще, живите как жили. На море собрались — в добрый путь, только не жарьтесь особенно на солнышке. Одна фраза меня, правда, очень позабавила, по поводу того, что половой жизнью жить можно, но «без изысков».
И отправились мы на море. Очень пожалели, правда, что поехали не как обычно, с палаткой, а по путевке в пансионат под Туапсе. В меру чистая вода, в меру грязный пляж, скучно ужасно, особенно, когда Алекс уехал, а я осталась одна. Только и вспоминается, как я чуть не утонула, но все обошлось, и мы отделались только разбитой коленкой. Ну, и киношки разные каждый день, когда еще посмотришь. А еще затмение. Только ради этого, пожалуй, стоило ехать.
Oбратно я добиралась с ящичком винограда, килограммов на десять, который могла тащить только короткими перебежками. Но, к счастью, к перрону мне это все подтащил некий молодой человек, а в Москве меня встречали. А в поезде, лежа на верхней полке, я в первый раз почувствовала, как детеныш кувыркается у меня внутри! Я смотрела в окно и думала, как же это здорово. Уже тогда стало ясно, что мелочь не когда попало толкается, а предпочитает веселиться после еды. До сих пор у нее такое свойство.
Осенью поэзия стала потихонечку кончаться, а проза жизни все громче заявляла о себе.
Во-первых, вышла из отпуска наша участковая гинекологиня. Нет, ничего плохого о ней нельзя сказать, как-то все по мелочи. На прием к ней все время очереди, приходишь — на весы, в зависимости от этого выслушиваешь всякие ужасы или — «поехали дальше, давление, послушать — свободна»; не приходишь если — «что за безобразие»; что-нибудь болит — «а вы что же хотели, девушка»; «минус сколько-сколько? кесарево, и никаких». Кстати, очередь к гинекологу — это вообще отдельная песня.
Пришла я туда как-то раз, такая довольная-веселая, а в очереди как раз речь зашла о нашем ближайшем ногинском роддоме. Там, говорит одна, черноголовских очень не любят, все причем, от врача до последней нянечки. Да нет, возражают ей, это вряд ли, но вот что доктора и акушерки на дежурство могут пьяными прийти — это факт. Третья говорит, да ладно вам, нормальный роддом, не слишком зато грязный, а что там тараканы по кроватям ползают, так они везде, тараканы эти! Выслушав это все дело, я попадаю на прием, а там как раз мне объясняют, что с моим зрением рожать нельзя ни в коем случае, только операция. Финиш полный. Мне тут же представляется картина, как я лежу на столе, по которому бегают рыжие и усатые, в то время как к нам по синусоиде со скальпелем в немытой волосатой руке приближается хирург, причем в глазах у него — негасимый огонь классовой ненависти ко всем черноголовским и заодно ко мне лично!
Домой я пришла вся в слезах и соплях. Там меня отругали, а потом сказали, что свет клином на Ногинске не сошелся, Москва так Москва, и вообще в
В Гельмгольце мне проглядели все глаза, и оказалось, что близорукость — близорукостью, а глазное дно в полном порядке. По этому поводу мне выдали ДВЕ справки. Одна — что рожать можно без ограничений, другая, на случай, если я испугаюсь, о том, что все плохо и показано мне «родоразрешение оперативным путем». Таким образом, я могла в какой-то степени решать, как же все это будет выглядеть на самом деле. И тут я призадумалась.
С одной стороны, начитавшись всяческих красивых рассказов про естественные роды, я, конечно же, хотела, чтобы и у меня так было, с другой стороны, кесарево — это гарантированно здоровый ребенок безо всяких родовых травм, гипоксии и прочих прелестей, а у меня еще к тому же несколько суженный таз, плюс девочка лежала попой вперед, и всяческих разрывов в ТОМ месте тоже не хотелось. В сомненьях таких съездила на предварительную консультацию в
Тем временем моя беременность усиливалась. Становилось труднее ходить, регулярно болел правый бок, как выяснилось, Машка упиралась в него головой (а мне-то велели аллахол пить, что было бы совершенно бесполезно), и прочие прелести типа низкого гемоглобина (ощущаешь себя как на четырех тысячах без акклиматизации, кто был, тот знает). Зато выпал снег, необычно рано, и уже в ноябре мы стали кататься на лыжах. Это очень здорово, всем рекомендую. Кто умеет, конечно, потому как падать — оно не надо бы. Хотя, с другой стороны, и на улице можно упасть, от этого никто не застрахован. Были дни, когда только на лыжах я ощущала себя человеком, а не старой больной обезьяной (ходить — больно, сидеть — больно, лежать — как повезет), соответственно, старалась выбираться почаще. На время мы не катались, но думаю, что личный рекорд этой зимой был установлен. Врачихе о своих похождениях я, разумеется, не докладывала, боялась, что та выдаст какую-нибудь очередную страшилку, я в нее поверю, и мы с Машкой останемся без единственного доступного на этом этапе развлечения.
В последний месяц жить стало неожиданно легче, поскольку Марьяшик в один прекрасный момент улеглась, как все нормальные люди и перестала бодать мне печень, а только била ее ногами, но это доставало не так сильно. (А теперь наша реклама — делайте «березку»!) Прием препаратов железа также пошел нам на пользу, так что я стала даже выбираться в институт, слегка шокируя тем самым местное население. «Нет, ну что же вы сюда приходите в таком положении», дык, не могу же я прийти в другом положении!.. За Новый Год и январь мы с Масенком уничтожили не меньше десяти килограммов мандаринов, аллергия на которые у меня куда-то пропала (в ЖК мне велели пить не больше литра, а про мандарины ничего не сказали). Только в лыжах нам, увы, было отказано, потому как ни один из моих знакомых не счел себя специалистом по акушерству в условиях зимнего леса.
Вот, наконец, пришел февраль. Восьмого числа после мойки открывался наш роддом, а накануне мы с мужем дивно погуляли напоследок по лесу, и я даже имела глупость съехать с горки. Об этом я пишу лишь для того, чтобы сказать: «Девочки! Никогда так не делайте!» (страшным голосом) Лучше все же, если роды начинаются со схваток, а не с отхода вод, потому что после этого официальная медицина даст вам на все про все сутки только, а этого может и не хватить.
Однако ничего не случилась (странно), и на следующий день, о чем и была договоренность, мы поехали сдаваться.
Ненавижу ездить на машине вообще и в частности на девятом месяце, особенно, если на дорогах пробки. По приезде в место назначения я приобрела стойкий зеленоватый оттенок и удивительно мрачное расположение духа. (Ночью надо было спать, а не собираться.) В приемном покое меня покинули последние остатки самообладания, стало вдруг ужасно тоскливо, я плакала или еле-еле сдерживала слезы все время пока раздевалась, отдавала Алексу шмотки и прощалась, придерживая слишком короткие тесемочки на уродливом халате и осознавая, как же ужасно я выгляжу; пока брали кровь, пока могучая медсестра меня брила (кстати, побрила очень аккуратно, и раздражения никакого не было), и всю дорогу до собственно места назначения.
Чувства, что «вот уже скоро я увижу своего ребенка» не было — ложусь-то заранее, может, на день, а, может, и на две недели. Зато было ощущение, что я осталась совсем одна, беззащитная перед местными порядками и медициной, причем ответственность как раз на мне и не только за себя.
В палате стало значительно легче — ну, общага и общага, ничего особенного, крашеные стены, пять коек и одна соседка. И халат выдали другой (с двух попыток — первый оказался существенно выше колена — забавное зрелище, особенно, если учесть, что рубашка чуть ли не до пят), убогий, конечно, но по сравнению с первым — так это просто Пьер Карден. До вечера к нам добавили еще троих, и настроение мое совсем исправилось — ну, не выйти никуда, так не на всю же жизнь, кроме того, и тут в целом не так плохо. Общую картину попортила только пара тараканов в тумбочке. Однако следует сказать, что не говоря уже о родилке, в послеродовом отделении тараканы отсутствовали как класс. Вероятно, они водятся исключительно в паталогии. И еще в пищеблоке. Одна из соседок поведала нам, как, будучи здесь на сохранении, она чуть не съела в супе огромного альбиноса, мда, мда. Не к столу будь сказано.
Наталья Петровна меня посмотрела и сказала, что я рожу «вчера и на днях», и что раскрытие два пальца, но как-то я всерьез это не восприняла (а зря), потому что знала, что у моей подруги вроде бы такое раскрытие было чуть ли не за месяц. Однако наступал вечер, всем, кроме меня, вкололи уколы, что порадовало (не то, что всем досталось, а то, что меня не трогали), и все вроде бы улеглись спать.
Девочки! Внимательно слушайте, что говорят в ЖК по поводу того, как надо садиться и вставать! Тщательней надо, тщательней! Сетка на кровати была основательно провисшая, и я неловко на нее плюхнулась, ощутив после этого какой-то щелчок внутри. Больше ничего, только что-то стало слегка подкапывать. Очень мало, я даже не поняла, что это. Не спалось, потому что живот периодически твердел, и из-за этого становилось трудно дышать, а в промежутках заснуть я не успевала. Этому я тоже не придала значения, такое случалось по ночам в последнюю неделю чуть не ежедневно. Надо было попросить снотворного, как я сейчас понимаю, но хорошая мысля не всегда приходит вовремя. За ночь несколько раз прослушала кассету в плеере. Немножко подремала. А с утра пораньше всех разбудили и оделили градусниками. Нет, ну кому могла понадобиться моя температура в семь часов?..
Пришлось вставать. Заодно подошла к дежурной акушерке поинтересоваться, что это может из меня капать. Та дала пеленку и велела полчасика покапать на нее, а потом показать. Показала. Вроде бы и нет ничего, ну да ладно, все равно врачи придут скоро, иди лучше позавтракай и не морочь людям голову.
Пришла Наталья Петровна. Посмотрела.
— Ну да, это воды. Схваток нет еще?
— Нет, вроде.
— Ну тогда собирай вещички, их потом тебе в послеродовое принесут.
Приехали. Казалось бы, радоваться надо. А меня трясет, как в лихорадке и ничего не могу с собой поделать. Как будто пришла на экзамен, вытащила билет, и ну ничегошеньки не знаю, учебники отобрали и посадили на первую парту... Даже хуже, потому что достоверно известно, что двойка — это уж точно не опасно для жизни, а здесь... Брр... Собралась кое-как, ручки дрожат, зубки сжимаю, чтобы не стучали. Боялась я не боли как таковой. Боялась неизвестности и того, что от моего поведения очень многое будет зависеть, а я не знаю, смогу ли я себя контролировать и в нужный момент заставить, например, тужиться через боль. Боялась, что порвусь или порежут, что ребенок застрянет и щипцы придется применять или другую какую-нибудь гадость. Еще меня волновало множество вещей типа — не намажут ли мне соски зеленкой (при моей сухой коже это сразу означает трещины), и я собиралась бороться за свой естественный цвет до последнего хотя бы и со всеми акушерками города Москвы вместе взятыми. Плюс к тому в консультации меня напугали тем, что если отходят воды, нельзя ходить ни в коем случае, иначе может вывалиться пуповина, а тут я из душевой в туалет через весь коридор бегаю рысью, а куда деваться, и мне было очень страшно за ребенка, пока я не оказалась в родовой, где Машку послушали и из того, что мне ничего не сказали, я сделала вывод, что все о’кей. «Схватки, — спрашивают, — есть?» А это как? «Ну, больно, как при месячных...» А у меня при месячных ничего и не болит, как я узнаю, схватки это или нет?.. Не дает ответа.
Вкололи мне, значит, капельницу и ушли. С зеленкой никто так и не начал приставать, наверное, догадались, что с этим им бы не обломилось. Зато регулярно забегали делать разнообразные уколы, ругаясь при этом, что я им плохо подставляю, пардон, попу, и не могу расслабиться. А теперь всем упражнение для домашней работы. Привяжите на живот мешок чего-нибудь весом от десяти кг (сильно беременным не обязательно, это у них и так есть). Лягте на спину. Прикрепите одну руку к кровати. Отверните таз от привязанной руки градусов этак на девяносто, лучше больше. Плечи оставьте на месте. Представьте себе не слишком сильную схватку и акушерку со шприцем. Нет, лучше с двумя шприцами. Расслабьтесь. Получилось? Мои поздравления. Теперь представьте все то же самое и схватку посильнее. Не получилось? Тогда — тренировка и еще раз тренировка — а вдруг пригодится!
На соседнюю кровать положили еще одну женщину, тоже вкололи ей капельницу. Мы уже разговорились, как вдруг ей стало плохо (давление от но-шпы упало), прибежавшие на мои крики акушерки присоединили монитор, после чего резво покатили ее в операционную — с сердцебиением у ребенка было не все в порядке. Потом мы с ней лежали в одной палате, и поэтому я знаю, что через 5 минут из нее вытащили замечательного мальчика, обмотавшегося пуповиной вдоль и поперек, нормально он бы не смог родиться.
Схватки постепенно становились более ощутимыми. Я уже вся извертелась с этой проклятой капельницей, на спине вроде больнее, а на боку неудобно и вообще, попробуйте провести несколько часов в полном одиночестве, не имея возможности даже встать с кровати, когда из развлечений — только подсчет плиток кафеля на стенке. Не знаю, кому бы здесь помешал плеер, но уж точно не мне. Попросить кого-нибудь его принести я, во-первых, стеснялась, а во-вторых, все равно ничего бы мне не дали, сославшись на необходимость соблюдать полную стерильность либо на то, что это не входит в их обязанности (просто поленились бы). Хоть бы радио включили, но на просьбу об этом, акушерка плотоядно (мне так показалось) усмехнулась, и сказала, что мне и без всякого радио скоро будет очень весело. Я пробовала петь, но как-то было неудобно, думала, заметят и засмеют. Попытки размышления о прекрасном быстро сваливались на раздумья, что же теперь со мной и с ребенком будет, и что бы ни было, только бы поскорее.
Кстати, вот еще одно ценное упражнение. (Беременным — не делать ни в коем случае!) Найдите кровать, сантиметров на 20 выше стандартного стола или подставьте что-нибудь под обычную. Опять же, привязав к животу мешок чего-нибудь и ни в коем случае не сгибая одну из рук (в ней капельница), попробуйте слезть с кровати, а потом залезть обратно. И так несколько раз. Спросите, зачем? А догадайтесь сами (информация к размышлению: за завтраком я выпила две кружки чаю). Это занятие как-то меня развлекало, и я немножко расслабилась по поводу предстоящего. Правда, оптимизма не прибавляли крики и причитания, раздающиеся из другого блока. Радовал мужской голос, уговаривавший страдалицу вместо криков начать правильно дышать, как-то ласково и очень терпеливо, но при этом строго. Одним словом, неравнодушно. Это был на редкость приятный доктор, я потом его увидела, зовут его Алексей Николаевич, фамилии, к сожалению, не запомнила, но он вроде бы там один такой.
За прыжками с кровати и обратно прошло еще некоторое время. Потом одна из акушерок (не та, естественно, которая посоветовала так делать) меня застукала и все это дело запретила, сказав, что из-за того, что я не лежу спокойно, игла засорилась, и поэтому у меня так медленно все раскрывается. На мое робкое «а как же мне...» подсунула судно и ушла. Надолго. Нет, я, конечно, понимаю, у нее могли быть важные дела, но... Через некоторое время я попыталась кого-нибудь позвать, неудобно же так все-таки. Ноль внимания, фунт презрения.
На вторую койку положили еще одну страдалицу. Она уже во всю пыхтела и ойкала, и от нее практически не отходил врач, тот самый Алексей Николаевич. Он-то и вынул из-под меня судно, за что я ему была очень благодарна. Не только, впрочем, за это, он объяснил, как правильно дышать во время схватки (все сведения из книжек напрочь перепутались у меня в голове), и подложил пеленку, когда вдруг стало тошнить. Как же плохо быть беспомощной.
Стемнело. Не знаю, ни сколько времени проходило между схватками, ни их продолжительности, часов в боксе не было, а считать секунды было как-то лень, сказались две полубессонные ночи перед этим всем мероприятием. Усиливающиеся неприятные ощущения, как ни странно, успокаивали, (чем хуже сейчас, тем меньше осталось) и между схватками удавалось поспать. Временами заходила Наталья Петровна проверить раскрытие. Четыре пальца, если я ничего не путаю, и это за целый день. Ей это не нравилось, нормальная скорость, вроде бы как, сантиметр в час, а здесь получалось в четыре раза медленнее, и это несмотря на уколы. Меня бы это устроило, я уже приноровилась, и, особенно, если бы вытащили иголку из руки, была бы не против еще пожить в таком режиме, но, как я поняла, плохо было то, что воды начали отходить еще вчера, и Наталья Петровна беспокоилась о ребенке.
«Ну и ладно, не очень-то и хотелось,» — подумала трусливая часть меня. Оставшаяся часть была слишком сонной и уставшей, чтобы возражать. Нам был дан час, чтобы продемонстрировать скорость раскрытия, достаточную для того, чтобы уложиться до вечера и родиться самостоятельно. Этот час не сильно отличался от предыдущих. Результаты очередного осмотра врача не удовлетворили, и акушерке была дана команда готовить меня к операции. Я вздохнула с облегчением. Так или иначе, но решение принято, и от меня уже мало что зависит. И капельницу вытащат в конце концов, как она мне надоела.
Забавно, но тут-то, наконец, меня прижало. Может быть, лекарство стало работать, и родовая деятельность таки усилилась, но, скорее всего, просто изменился мой настрой. Схватки уже не были нужны, терпеть стало бессмысленно и поэтому обидно. До того, как было принято решение об операции, я более-менее (ну по крайней мере я так думала) была готова переносить все это и даже хуже еще долго, а тут я считала минуты до обезболивания и всякий раз надеялась, что, может быть, эта схватка будет последней.
Знает ли кто-нибудь, почему в родильных домах такие холодные коридоры. И зачем меня выставили туда на каталке, с судном и катетером (пардон за неаппетитные подробности, но из песни слова не выкинешь), в одной короткой рубашке без рукавов не знаю, на сколько времени, но помню, что прошло несколько схваток, и что я успела основательно продрогнуть. Наконец-то операционная. Там не теплее, однако сняли и рубашку. Когда мне кололи что-то в вену, руки у меня тряслась как у, в общем, как никогда в жизни. Не знаю, что было хуже, холод или схватки, но они вполне достойно конкурировали и одновременно удачно дополняли друг друга. Нет, холод был, пожалуй, хуже, поэтому я спрашивала, отключусь ли я совсем или просто не буду чувствовать боль. Сказали, что совсем, я обрадовалась. Потом долго выясняли, сколько я вешу. Наконец, прозвучала знакомая по сериалу фраза: «Cемьдесят пять допамина», но в этом я уже не уверена.
Компьютерная игра, что-то вроде Doom. Как будто бежишь по разветвляющемуся коридору, стены и потолок в котором выложены белой кафельной плиткой. Кто-то бьет по щекам, кричит... «Просыпайся, Марина». Меня, кажется, так зовут. По крайней мере, они так думают. Куда-то надо двигаться, это трудно. Просто невозможно понять, что нужно для этого делать. Очень яркий свет. Чьи-то руки надевают на меня рубашку. Темнота. Не знаю, на самом ли деле темно, или я просто ничего не вижу. Кто я? Или, вернее, что я? И есть ли я на самом деле? Было ли что-то еще, или все время состоит из пустоты и страха?..
Открываю глаза. Ночь. Где-то горит лампа. Кажется, сейчас зима. Вроде бы, я была беременна. Или это тоже сон? Мне собирались сделать операцию. Наверное, еще будут? Вчерашний день, он был на самом деле, или приснился, и все еще впереди? Только не это. Пробую потрогать живот, руки не слушаются. Откуда-то приходит мысль, что вот такое, как сейчас, состояние как раз и есть пресловутое то, чего не пожелаешь врагу. Заходит врач, показывает издалека сверток, из него торчит красная мордочка с черным ежиком волос. Девочка. Какая некрасивая. Впрочем, это непонятно, я не могу надеть очки и не получается попросить об этом. Ужасно саднит в горле и никак не откашляться — больно. К чему бы это? Очень холодно, просто колотит. Наверное, я простудилась. Нет, говорят, это после наркоза всегда так бывает. После какого наркоза? Хочется свернуться калачиком, и через некоторое время мне это удается. Разворачивают и кладут лед обратно. Ага, лед. Значит, я уже родила. А где ребенок? И кто у меня? И где он теперь? Так одиноко, некого погладить, некому колыбельную спеть.
Пришел навестить анестезиолог, звал через неделю на танцы. Да он издевается надо мной!
Опять приходит Наталья Петровна, приносит передачку, мимозу ставит в какую-то больничную склянку. Записка от мужа. Вот ручка, пиши ответ — «Я не смогу...» O, разговаривать уже, оказывается, получается. К моему удивлению, написать тоже получилось. Спрашиваю о ребенке — девочка, хорошая, волосы, глазки темные, на папу похожа. «А я как же?» — «Да не волнуйся, уж одно-то место точно от тебя». Тоже мне, счастье.
Утром я проснулась уже своя и очень хотела видеть и кормить Машку, однако меня продержали в послеоперационной сутки. Не знаю, зачем это было нужно, надо думать, такая инструкция. Оторвать бы что-нибудь тем, кто такие инструкции пишет. Ребенок неизвестно где и как. Кафельные стены и никаких занятий. И даже не поспать толком, потому что ужасно неудобно без подушки. И опять капельница. Одним словом, «они не давали ему читать, и он умер от голода». Обещали перевести в послеродовое днем, подозреваю, только затем, чтобы я не возмущалась, а надо было, на самом деле дотянули до вечера. Очень легко сделать все что угодно с человеком, который может только сесть на койке, и то с трудом. В конце концов, когда меня совсем уже собирались переводить, в отделении не оказалось свободных каталок, но тут уж я заявила, что дойду сама, и это оказалось не зря, поскольку по времени было почти кормление.
В послеродовом через пять минут мне принесли мою чудесную девочку. Я любовалась на нее и не могла наглядеться, и поначалу каждый раз, когда ее уносили, я чуть не плакала. Цвета вороного крыла (откуда? девочки в палате все спрашивали, русский ли у меня муж) длинные волосенки, носик-кнопочка и серьезно так поджатые губки, иногда, впрочем, лениво причмокивающие и, еще реже, — улыбающиеся. Пухленькие щечки фасона «из-за спины видать», темные глазки, уже неравнодушные к происходящему, и черные густые реснички. Совсем не младенческое, по-взрослому красивое личико. Все остальное увидеть было никак нельзя. В этом замечательном заведении дети содержатся отдельно, в другом конце коридора, и чтобы на них посмотреть, требуются чрезвычайные обстоятельства, которых, к счастью, у нас не было. Если бы заранее знала, что так будет, наверное, выбрала бы другой роддом. А так мое мироощущение временами мало чем отличалось от такового у русской радистки в знаменитой сцене, когда на ее глазах голодного младенца раздевают у открытого окна, причем разница между нами заключалась в том, что Кэт знала, что делают с ее ребенком, а я — нет.
Машку докармливали, и сделать с этим ничего нельзя было, никто бы не стал ни приносить ее мне чаще, ни в детскую меня бы не пустили. Когда же молоко у меня появилось (естественно, на сутки позже, чем было надо), мне стоило кучи нервов убедить персонал, что вот теперь-то девочку мою точно не нужно пичкать всякой дрянью. (Нет-нет, на самом деле вовсе не дрянью там докармливают, а Даноном, Галлия-1, кажется.) Однако, цели своей я все же добилась, и на клетке с Машкой повесили-таки табличку «не кормить».
Палата наша была рассчитана на пять человек, а окно всего одно и рама на нем пластиковая, то есть при желании абсолютно герметично закупоривающая нас внутри. И ночью страшно боящиеся чего-нибудь застудить соседки такое желание имели, и все наглухо задраивали, и окно и дверь, хоть ты тресни. Трескаться я не стала, а пошла спать в коридорчик, а поскольку мне запретили вытаскивать туда матрас и белье, взяла с собой только свою личную подушку (разрешенную мне по причине возможной астматической реакции на местные перья) в своей же домашней наволочке. Там оказалось гораздо приятнее, свежий воздух и удобный диванчик, а не то, что эти мерзкие панцирные сетки, и даже без одеяла мне вполне понравилось, и я решила и дальше так жить. Однако, после всего этого уже на следующую ночь меня перевели в палату на двоих, а фактически я была там одна, спасибо заведующей послеродового, очень душевная женщина, она даже на кресле смотрит совсем не больно.
Забавно, но после инцидента со спаньем в коридоре ко мне стали как-то по-другому относиться, акушерки стали называть «на Вы», а лечащая врачиха (не та, которая оперировала) дала напоследок свою визитку.
— Я, — говорит, — аборты делаю, спирали вставляю, может, у Вас есть еще знакомые которым это нужно?
— Да как-то, нет вроде, чтобы аборты.
— Ну так я еще и роды принимаю.
Надо думать, плеер и, особенно, собственная подушка (!) придавали мне вид «девочки из богатой семьи» или, по крайней мере, из мажорской компании. Странно, а мою соседку с сотовым телефоном за таковую не посчитали.
На самом деле, все не так плохо было. Из хорошего — в среднем достаточно внимательные и вежливые акушерки в послеродовом, особенно хочется сказать про Веру Семеновну (надеюсь, я не ошиблась с именем-отчеством, а фамилию я, к сожалению, не запомнила) — просто класс. С профессиональной и с человеческой точки зрения. Вообще, почти ко всем акушеркам и врачам можно было подойти с каким-нибудь вопросом касаемо, например, груди, и они вполне отвечали, не огрызались. А Вера Семеновна перед тем, как ночью уйти спать в дежурку, заходила в палаты и говорила, что если вдруг нам что-нибудь среди ночи понадобится, чтобы не стеснялись и будили. И еще как-то вечером она буквально несколько часов занималась девочкой с запущенной грудью. А когда заведующая платного отделения грубо вытолкала меня со своей территории, а я хотела позвонить домой, чтобы сообщить время нашей выписки (телефон был только там), Вера Семеновна всячески меня пыталась защитить. Еще очень милая там кастелянша, выдавала нам белье и халатики, весьма симпатичные (я даже выкройку собиралась снять), хоть местами и дырявые, но, как говорится, «нам на это нечего смотреть».
Кормят — вполне нормально для больницы. Половину из всего можно есть без особого отвращения, но без передачек, наверное, было бы тяжко. Спасибо огромное всем, кто их мне притаскивал, или просто приезжал поболтать по внутреннему телефону — по внешнему никаких карточек не хватило бы. Вы очень меня поддерживали. Цветов и записок у меня к концу накопилось, наверное, больше всех на этаже, я их (записки, не цветы же) иногда перечитываю, когда грустно.
Врачи — очень квалифицированные. О плохих за восемь дней более-менее целенаправленного сбора сплетен я не слышала. Многие прекрасно отзывались об Алексее Николаевиче (см. выше). Не только он один, есть и еще, но вот у него бы я точно рожать не отказалась бы, но, увы, мне это теперь не светит. Безусловно, Наталья Петровна Савченко (если вы еще не поняли) — замечательный врач, я ей безумно благодарна за такую прелестную Машку. Восстановилась я очень быстро, и у Маруськи никаких проблем не было, а если бы я рожала, то неизвестно еще, как бы все вышло. После нескольких часов моих кувырканий (а я бы и за сутки не родила такими темпами), ребенка оценили в 8 баллов — это нормально, но меньше уже не хотелось бы: реанимация — не самое лучшее место для начала жизни. Плюс к тому, и девочка моя оказалась не маленькая, в особенности головка и плечики, не говоря уже о щечках и попе, и мне бы еще, вероятно, долго еще было бы больно об этом вспоминать, в случае естественных-то родов. Так что по всему выходит, что кесарево было для нас лучшим исходом. А шов у меня всего 11 см. длиной и даже под маленькими трусиками не видно, вот. И вообще, эти шрамы украшают женщин. Настоящих *;)
Для интересующихся пишу об ощущениях после операции. Ничего страшного. Главная радость — когда лежишь, ничего и не болит. Спать можно безо всяких обезболивающих уколов (колют всем на ночь), я от них отказалась (кроме как в первую ночь, но тогда меня и не спрашивали) и никаких проблем не было. (Впрочем, другие не отказывались, и у них тоже не было проблем.) Ну, а ходить (особенно вставать с кровати) неприятно, конечно, первое время, и еще смеяться, чихать и кашлять, но все это не смертельно и не долго. На восьмой день я уже бегала, как коза по лестницам через ступеньку. То есть самое гадкое во всем этом, с моей точки зрения, это отходняк после наркоза, но так не у всех бывает.
Все проходит в мире, прошли и эти восемь дней. За мной приехали Алекс и мама, у выхода торжественно встречали друзья, часто-часто щелкая фотоаппаратами. (На удивление хорошие фотки получились.) Только мне было не до того. Неделю назад я локти кусала, что ребенка уносят, а теперь боялась, что не справлюсь, что ничего о своем детеныше не знаю, что я забуду что-нибудь из жизненно важных рекомендаций педиатра, или что завтра вдруг пропадет молоко, а все магазины с детским питанием закроются на учет, или вдруг Машка простудится-перегреется по дороге, и так далее и тому подобное до бесконечности. Были и более весомые поводы для беспокойства: машина опоздала, а потом еще у водителя нашлась в Москве куча неотложных дел (я-то, глупая, думала, что это проблема — покормить ребенка в машине, как же — как же, нужно ведь перед этим мыться, причем с мылом), короче, опять сплошной стресс.
Однако, успешно доехали, проспав на полчаса больше, чем обычно, и уже дома присосались и зачмокали. Вот оно счастье. А если и не оно, то, по крайней мере, покой и воля.
Что еще сказать? Что все у нас хорошо. Машка — очень спокойный (ни одной бессонной ночи), веселый, здоровый, умненький ребенок (тьфу-тьфу-тьфу-тьфу-тьфу много раз). Может быть, родись она традиционным способом, это было бы для нее еще лучше, но, честно говоря, вряд ли, поскольку лучше просто некуда.
Несмотря на то, что (а я очень переживала) Масенка так поздно приложили к груди и докармливали, и с молоком и с Машкиным животиком все было в целом нормально, а с аппетитом — просто замечательно, ни разу не было, чтобы ребенок нос от еды воротил, да и теперь не приходится упрашивать. Я это не к тому, что не нужно добиваться раннего прикладывания — нужно, а к тому, что, если вдруг, несмотря на ваши усилия, вам ребенка принесли не сразу, то это вовсе не обязательно означает проблемы в дальнейшем. Несколько дней в пеленках не сказались на девочкином характере. Из роддомовских неприятностей — опрелости в количестве двух штук, мы их потом вылечили, но они опять время от времени возникали — ну очень толстенькие ножки, и ну никак нельзя было добиться, чтобы складочки наши проветривались как следует.
Вот и все, кажется. А теперь, можно я немножко похвастаюсь? Совсем чуть-чуть. При жизни такой за всю беременность я набрала 10 кг (мне врач говорила, что это многовато), которые сбросила еще в роддоме за компанию с двумя своими, вешу теперь
Спасибо за внимание, в особенности тем, кто дочитал все до конца, и всего хорошего, приятной беременности, легких родов, чудесных деток.
Еще вот что хочу сказать. Девочки, если вы стоите перед выбором (или если уже не стоите), не пугайтесь слова «кесарево», ничего особенно приятного в этом нет (для вас), но и страшного тоже. В общем, не стоит оно ваших волнений, чаще всего эти волнения и есть наихудшая сторона операции. Так что даже и не вздумайте переживать из-за того, что ребенок должен «появиться на свет неестественным способом». В нашем деле самое главное не способ — результат. Мелкий, сопящий и чмокающий, смеющийся, играющий в ладушки, недовольно требующий вашего присутствия круглые сутки, делающий первый шаг, идущий в первый раз в школу. А уж как он был достигнут — какая разница, правда? Банально, но с этим ничего не поделаешь, вечные вещи всегда такие.
- Войдите или зарегистрируйтесь, чтобы получить возможность отправлять комментарии
Фотографии к рассказу
