Роды — с точки зрения двоих

Вот и я решила прислать вам свой рассказ о родах. Писался он для друзей, которые в курсе нескольких обстоятельств нашей жизни, а именно — что живем мы в Голландии, что у нас есть старший сын Вася 10 лет, что дома меня зовут Люша, а Катя — это моя мама. Я прошу прощения за то, что в рассказах моем и мужа встречаются взаимные повторы — мы специально договорились ничего друг другу не показывать и написать каждый по отдельности. И вот что у нас получилось. Рассказ получился огромным — не обессудьте.

Моя версия

Вот, печатаю я сейчас, а одним ухом слушаю бебифон, который передает мне все происходящее на балконе — то «Скорая помощь» проедет, то пролетит стальная или еще какая другая птица. Чувствительный агрегат. Зато когда из него несется кваканье и кряхтенье, то это мне сигнал все бросать и бежать к своему сокровищу. Не берусь обобщать, но во мне роль мамы в тридцать лет будоражит совсем другие ощущения, чем десять лет назад. Тогда я находилась между эйфорией и тревожным чувством — все ли я так делаю? И, вообще, осознание собственного материнства было всепоглощающим. Ребенок у меня вел себя совершенно идеально и не мешал мне вполне упиваться этим самым чувством. В то же время, все казалось, что какие-то ошибочные действия повлекут за собой необратимые последствия. Типа: сейчас приучишь (к бутылке, к соске, к рукам, к сладкому и так далее) — потом намучаешься. А практика показала, что проблемы на каждом этапе роста настолько разные, что не успела испереживаться, что у ребенка, пардон, понос — и, казалось, никогда не кончится — как глядь — у него уже проблемы противоположного свойства, но вот и они сходят, как прошлогодний снег и уже мучаешься, в какой вуз его пристраивать, а о стуле как-то и забываешь.

Нет, господа присяжные заседатели, буду-ка я жить сегодняшним днем и доверять собственным ощущениям. И если сегодня я чувствую, как моему маленькому ужасно хочется, чтобы его пожалели, покачали или покормили прямо сейчас, я не стану ему ничего доказывать. И сделаю все, чтобы ему опять стало хорошо. Потому что его все равно пока больше ничто не волнует, кроме чувства защищенности. И еще желательно, чтобы живот не болел. А когда он вынырнет постепенно из загадочного своего мира — который нам постичь не дано — и станет проявлять интерес к миру внешнему, тогда я и начну пытаться расширять его личное пространство, предлагать ему поиграть и вообще заманивать в наше обманное бытие мишурой погремушек. А сейчас — немного тишины... Дайте нам посидеть, обнявшись, и не мешайте: мы — сообщающиеся сосуды и сообщаем друг другу нечто очень важное.

Не скажу при этом, что, выдавливая из себя по капле раба предрассудков, я совсем отказываюсь от русского опыта. Так можно вместе с рабом выдавить и ребенка — во сказанула! (Каламбур каламбуром, но логики не получается, так, для красного словца...) Короче говоря, не далее как сегодня, я впервые отправила ребенка на балкон, запеленав его в одеяло. Пока он, обездвиженный, спит — первый раз за все время спит на балконе без перерывов. Раньше он все норовил шаловливыми ручонками ловко выбить соску изо рта и пробуждался крайне недовольный всем окружающим. Моей украинской подруге Оксане сказала голландская педиатриха с оттенком уважительного ужаса: «В России, я слышала, детей до сих пор иногда пеленают! Говорят, это их успокаивает...» Конечно, для них это шестнадцатый век. В общем, я стараюсь взять понемногу от разных учений. Иначе говоря — чтобы унять не доверяющую моему разуму мать и заодно покончить с каламбурами — будь Спок, прорвемся. Мне все никак не удается рассказывать по порядку.

Мы с Витей решили не показывать друг другу свое изложение событий и описать все связанное с родами по отдельности, а потом предложить читателю оба варианта. Я уже отчасти затрагивала тему голландской медицины в предыдущих бюллетенях. По-прежнему, я убеждена, что голландцы выживают главным образом, благодаря исключительному здоровью нации. Ничем иным я не могу объяснить их удивительную прочность. Многие уже слышали от меня историю, как голландский ЛОР на мою просьбу проверить Васе слух — было подозрение, что он стал хуже слышать, к счастью, не подтвердившееся на практике — так вот, врач без тени улыбки заглянул ему в уши и сказал — со слухом все нормально. Вероятно, окулист здесь выписывает очки, просто поглядев в глаза пациенту. Или не выписывает — если на вид все нормально.

Так вот — мое соприкосновение с медициной до поры до времени ограничивалось общением с тремя акушерками, у каждой из которой имелись свои причуды. Особенно меня умиляла самая старшая из них, производившая впечатление особо пришибленной. Например, за пять наших с ней встреч она так и не могла запомнить, откуда я родом, и когда при последнем свидании я в очередной раз сказала: «Рюсланд», уже по-голландски, чтобы доходчивей прозвучало — она надолго задумалась и очень серьезно изрекла: «Россия? Не самое милое местечко для жизни, а?» Я растерянно пробормотала, что не хуже других, но была несколько обескуражена такой наглостью.

На протяжении своей беременности я постоянно заглядывала в интернет-форум, где русские беременные женщины со всего мира обсуждали свои проблемы. Благодаря этому мне не удалось отрешиться от доблестной советской гинекологической традиции. Главное ее яркое отличие — неприкрытый акушерский садизм, не столько во время родов, сколько на предварительном этапе. Я уже, впрочем, об этом писала — в основном вампиризм врачей из консультации проявляется в том, что женщин заставляют обязательно как можно чаще посещать врача, а посещение заключается, как правило, в злобной нотации по поводу прибавки в весе. Бедные будущие мамочки возвращаются домой в слезах. Характерно, что врачи не скрывают своего отрицательного отношения к присутствию при родах мужа — и напрямую говорят, что тогда роженицы «не такие послушные» (sic!).

Самое занятное, что на этапе предварительных посещений роль советского гинеколога выполнял мой собственный внутренний голос. Именно он заставлял меня ежедневно взвешиваться, чувствовать нарастающую тревогу при приближении к акушерскому кабинету. И каждый раз этот самый голос был обескуражен полной невозмутимостью акушерки при оглашении показания весов и ее словами «Baby is perfect!». Наконец, в одно из последних посещений голос окончательно сдался — не вынес издевательств. Это было в тот момент, когда я вдруг за неделю прибавила два кило. «Ну что, корова! — злобно торжествовал он по дороге — теперь-то уж тебе выдадут по первое число. Ишь, отъелась!» Моя акушерка записала в карту новую цифру и радостно заметила: «О, я смотрю, вы, наконец, начали набирать вес! Это очень хорошо!»

Тем не менее, примерно за неделю до родов я вдруг почувствовала, что я как-то уж очень утомилась, и голова у меня дурная. Выяснилось, что давление у меня повышенное и не падает, поэтому акушерка направила меня прямиком в больницу, где я провела три дня. Встречена я была разлюбезно и отлично провела время в двухместной палате со всеми удобствами. Лечение мое заключалось в том, что каждый день симпатичные медсестры наперебой предлагали мне прохладительные или горячие напитки, специальная тетенька приносила на выбор меню из десяти вариантов по каждому пункту обеда, и все ласковыми голосами уговаривали отдохнуть, расслабиться и не тревожиться по пустякам. Из лекарств я получила одну таблетку — легкое успокоительное на ночь. Врач навестил меня два раза — при приеме и еще однажды. Некоторая капризность тона и неприкрытая брезгливость при внутреннем осмотре выдавала в нем представителя определенной сексуальной ориентации, и я, кстати, задумалась — может ли это повлиять на его профпригодность? В том смысле, что его работа явно доставляла ему массу нравственных страданий. С другой стороны, вот ведь модельеры тоже ежеднвно сталкиваются с женской наготой и ничего, притерпелись... Впрочем, со мной этот врач, фамилию которого я так и не запомнила, поступил явно очень разумно — он не назначил мне никаких лекарств, велел только лежать и отдыхать. Словом, «доктор мадеру прописал». Впрочем, все это я, кажется, тоже описывала.

Пришла я домой в четверг утром, а к вечеру вдруг почувствовала, что у меня идут довольно регулярные, хотя и терпимые схватки. Я сообщила об этом Вите и предупредила его, чтобы морально готовился. Характерно, что именно в этот момент он писал для «Чтения без разбору» эссе по пьесе «Идеальный муж». Каковым мужем он себя и проявил в дальнейших событиях и проявляет до сих пор.

Под утро, замерив интервалы между схватками и убедившись, что они не становятся чаще, чем каждые 6 минут (а звонить акушерке велено, если будут через каждые 4-5), мы решили вздремнуть. И правильно сделали, ибо, как впоследствии выяснилось, этот сон был последним на ближайшие полтора нелегких дня. На следующий день схватки вдруг стихли, хотя началось кровотечение, напугавшее Катю. Она уверяла, что мы немедленно должны бежать в больницу, ибо это ненормально и по ее трехкратному опыту деторождения так все не происходит. Но в больнице, куда мы позвонили, сказали, что мы можем, конечно, прийти — но в сущности, незачем, процесс может растянуться на много часов. И как в воду глядели. Схватки постепенно стали затухать и пошли уже через каждые 15 минут. Я же решила на своих ощущениях не зацикливаться и занялась домашними делами. Помыла раковину в ванной, разобрала и перегладила кое-какие вещи. Потом мы попросили Тамару и Сашу приехать забрать Васю, как мы заранее сговаривались.

Наш ребенок покинул нас без тени грусти и тревоги. А мы тем временем решили проехаться оставшейся компанией — Катя, Витя и я — в ближайший секонд-хенд, где накануне жена прокурора Светлана купила нам великолепную немецкую коляску в стиле ретро примерно за десять долларов. А там вдруг оказалась дивная барохолка — на два дня вся улица превратилась в огромный блошиный рынок. Мы с Катей бросились скупать всякие чепуховины вроде потрепанных сувенирных куколок и латунных и медных бирюлек — все это стоило сущие гроши, видно было, что окрестным гражданам просто приятно вылезти на солнышко, разложить на земле всякие фигли и общаться с соседями. Периодически меня скручивала очередная схватка, но на миру и схватки как-то легче проходят. Побродив так часа два и скупив массу изумительно малопригодных вещей — то есть таких, которые, может, и пригодятся-то раз в жизни, но зато этот самый раз в жизни приятно скрасят — чего стоит, например, специальная тарелка для фаршированных яиц, с лунками в форме овоидов. Часто ли приходится яйца фаршировать? Но зато как приятно, когда они не норовят соскользнуть с тарелки на колени.

К концу путешествия мы оголодали, и так как не смогли в достаточной степени завлечься ни одним из сомнительных придорожных кушаний, подумали — а не наведаться ли в китайский ресторан. Так что там мы посидели часов до одиннадцати. А если бы я послушалась голоса паники, то вместо ресторана сидела бы на больничной койке.

К середине ночи я поняла, что на этот раз мне не отвертеться — и, похоже, до полудня я рожу. Ночь мы провели так — Витя читал английский журнал про кино, а я роман «Что делать». Периодически я вскакивала, так как начиналась схватка, и Витя хватал металлическую грелку-бутылку и начинал катать ею меня по спине как скалкой. Потом мы возвращались в исходную позицию. В пять утра стало уже довольно утомительно то и дело вскакивать — что было сигналом: пора звонить акушерке. Витя пошел к машине, где я оставила свою медицинскую карту с телефоном, и вернулся обескураженный — за эти несколько часов ему успели прикрепить на лобовое стекло уведомление о штрафе за парковку напротив ворот — при том, что там и знака не было соответствующего. Но вот ведь бдительный кто-то позвонил, настучал...

Итак, в пять тридцать приехала акушерка. При ее появлении схватки вдруг пропали. «Это всегда бывает!» — невозмутимо сказала она. Наверное, это такой мастер-эффект, о нем знают специалисты по наладке любой аппаратуры — у «чайника» ничего не работает, а только вызовешь мастера — все в порядке. Однако процесс уже, несомненно, пошел. Акушерка констатировала раскрытие 7 сантиметров, что значит — роды не за горами. Мы подняли Катю и поехали в больницу. Нам отвели специальную комнату, посредине которой возвышалась супер-кровать с мудреными кнопочками. Но я на нее ложиться не собиралась. Может, это и эстетично, когда лежит роженица, покрытая одеяльцем, а супруг держит ее за руку, но я еще с первых родов усвоила — хуже, чем положение лежа на спине, для меня во время схваток ничего нет. Акушерка оставила нас втроем с Катей и сказала, что наведается через часок — проколоть околоплодный пузырь.

Я начала ходить взад-вперед по комнате, и, как только меня скручивало, а к этому моменту, должна признать, припекало уже здорово, мы с Витей начинали горланить песни Щербакова. Главное было за интервал между схватками придумать, какую песню петь, ибо если мы не успевали придумать, я начинала сердиться на Витю. Раннее утро... Респектабельная больница в Гааге. Русские психи приехали рожать — и по всему коридору несутся песни на их варварском языке. Да, дорогие буржуи, этот стон у нас песней зовется, так и знайте. Вообще, пение замечательно переключает внимание — сразу чувствуешь, что как молчать, так и просто стонать, куда менее эффективно. Тем временем акушерка уже проткнула мне пузырь — операция абсолютно безболезненная, кто не знает — и незамедлительно снова ушла.

Через некоторое время, часам к восьми утра, я стала задумываться, не пора ли мне рожать. Я заранее прошу у слишком впечатлительных читателей прощения за физиологические подробности, хотя дело-то житейское. Дело в том, что в родах есть момент, когда роженица чувствует — хочу рожать, а ей говорят: «Погоди!» Потому что выталкивать ребенка, когда матка еще не полностью раскрылась — бесполезно, только заталкиваешь головку обратно внутрь. Поэтому я решила понять, на каком этапе родов в данный момент нахожусь. И тут выяснилась неожиданная вещь — акушерки в соседней комнате не было. Не было ее и вообще в здании больницы. Это нам доверительно сообщила пришедшая по вызову кнопки медсестра: «Она поехала к другой роженице». Прямо Зощенко. Тут я как-то растерялась. Меня это, я бы даже сказала, деморализовало. Мне как-то не улыбалось рожать самостоятельно. И я довольно настойчиво попросила позвонить этой попрыгунье на мобильник и призвать ее к ответу.

Наконец она появилась. К этому времени я порядком перенервничала. К тому же эта дурацкая кровать не приспособлена для сидячего положения, а мне было удобно рожать именно так. Словом, небо мне почудилось с овчинку, но надо признать, что работа акушерки была безупречна. На мое отчаянное «не могу» — а был момент, когда сил совсем не осталось — она тихим ровным голосом объясняла мне, что я все могу. Наконец, я почувствовала, что головка уже вышла — в этот момент Витя отчаянно метнулся вперед, еще несколько усилий — и мне на грудь буквально бросили ребеночка, похожего на резиновую куклу, и после секунд, когда у него изо рта трубочкой откачали воду, послышался скрипучий голосок. Мне кажется, самое сильное чувство во время родов — это изумление от того, что внутри тебя сидел кто-то реальный, и вот теперь ты видишь его и не узнаешь. Только что казалось, что он тебе принадлежит — и вдруг сознаешь его невероятную, головокружительную отдельность от тебя. Опять-таки, десять лет назад я чувствовала, что это Я совершила нечто гениальное, самое главное в жизни, а теперь в моей голове роилось больше вопросов, чем восторгов. И еще — я просто ужасно устала. И все-таки я была рада, что все прошло так, как природа захотела, хотя на вопрос, надо ли обезболивать этот процесс, я, пожалуй, не дам однозначного ответа. В следующий раз я была бы не против попробовать для разнообразия родить без мук.

Потом Мишаню взвесили, слегка обтерли — здесь считают, что в первые часы мыть ребенка не следует, он должен находиться в первородной смазке — и я приложила его к груди. Немного помешкам, он яростно вцепился мне в сосок, чем доказал несомненную жизнелюбивость. А уж аппетит у нас в семье у всех отменный. Ну, собственно, с тех пор мы с ним почти и не расставались. Меня отвезли в душ на кресле-каталке — оказалось, это так приятно, когда тебя катят! — и я в итоге вернулась в свою прежнюю палату, хотя и не без некоторых накладок. Вечером ко мне приходили разные посетители — главное, конечно, обалдевший от радости Вася, который все спрашивал у Тамары и Саши «Isn’t hе beautiful?» А уже на следующее утро Витя и Катя пришли меня забирать.

Тут надо пояснить, что голландская система предусматривает, что выйдя через несколько часов после родов из больницы, роженица попадает в заботливые руки специально обученной патронажной сестры, и, по совместительству, домработницы, которая должна обеспечивать ей и ребенку уходи и вести домашнее хозяйство. Это называется по голландски «крамзорхе», слово непереводимое, и мы с Витей стали называть это сословие просто «комсоргами», так нам привычнее.

Так вот. Несуеверные голландцы обзаводятся комсоргами аж в середине беременности. Поэтому уже в апреле ни одна из контор не располагала свободными няньками. Пришлсь искать окольными путями, и в итоге я вышла на некую частнопрактикующую даму по имени Астрид. Выбирать было не из чего, а эту лоббировали мои акушерки, да к тому же по телефону она продемонстрировала очень приличный английский. Потом я с ней встретилась. Она призналась кокетливо, что ей 42 года, хотя она все держится девочкой-припевочкой. Мы поговорили. Главной своей задачей я считала избавление от ящиков из-под кока-колы. Это действительно серьезная проблема: гребаное голландское законодательство предусмотрело специальным пунктом защиту спин комсоргов (и акушерок, если роды принимают дома). Поэтому первое, чего требуют от роженицы — это добыть ящиков из-под кока-колы и поставить их под кровать, чтобы приподнять ее на безопасную для ихних спин высоту, то бишь, чтобы им не приходилось слишком нагибаться. Мало того, существует специальная служба бесплатного проката такого рода ящиков специально для рожениц и молодых матерей. Мою подругу Оксану-таки заставили поднять кровать, и она, бедняга, после тяжелых родов вынуждена была слезать с полутораметровой высоты и залезать на нее же. Поэтому я была полна решимости не сдаваться и отстоять низость своей кровати. Вот, говорю, если у вас такие проблемы со спиной, я буду сидя кормить (потому что спина комсорга страдает, видишь ли, в тот момент, когда она подает тебе младенца для кормления). Минут пять она посопротивлялась, но как-то вяло. Я победила.

Некоторые связанные с Астрид детали меня насторожили — ее главная мечта, как выяснилось, эмигрировать в Австралию, где климат и люди приводят ее в восторг. Вот уж последнее место на земле, куда бы я эмигрировала. Но о вкусах не спорят. В какой-то момент Вася обратил наше внимание на мышь в углу, и она радостно сказала, что «это ничаво», потому что (благоговейно) в Австралии она спала на полу, и по ней прямо бегали мыши. «Не иначе, сумчатые,» — подумала я.

Как бы то ни было, мы ударили по рукам и договорились, что, как начнутся роды, я позвоню. Но и накануне родов, и в самый день, и на следующий у нее работал автоответчик. Мы кинули ей письмо на электронный адрес — который, как выяснилось, она проверяет не чаще, чем раз в месяц. На самом деле, как потом выяснилось, она оставляла нам и номер мобильника, но сказала об этом столь невнятно, что мы ее не поняли. Опять же, позднее стало понятно, что Астрид такая непревзойденная специалистка по накладкам и нестыковкам, что просто не было шанса на сколько-нибудь нормальный ход событий. Когда я репетиторствовала, то у меня изредка попадались ученики, у которых всегда перед занятием кошка тонула в унитазе, каблук ломался, а трамвай неожиданно менял маршрут. В общем, в первый день по приходе мы обошлись без комсорга.

Позвонила она поздно ночью, а пришла на следующее утро. Этот день, я думаю, всем участникам запомнится как фиолетовый кошмар. Стояла дикая душная жара. Астрид беспрестанно улыбалась и была сама любезность. Катя встала мрачнее тучи и сразу высказала недовольство тем, что в доме будет торчать эта бесполезная тетка. Мне приходилось одновременно убеждать Катю, что я в любом случае не могу расторгнуть договор, так что придется к ней притерпеться, и бегать к Астрид, отвечать на ее идиотские вопросы — сколько раз ребенок писал, какал и ел за последние сутки, а ответы она записывала в специальную книжечку. Посреди всего этого бардака пришла меня проведать акушерка. Грудь у меня наливалась молоком. Астрид безмятежно выразила желание позавтракать вместе со всем семейством. И жара градусов тридцать пять. Трам-тарарам, после родов прошло двое суток. Мне хотелось всех убить. Потом я порыдала Вите в плечо, и мне полегчало.

За последующие шесть дней, которые Астрид у нас провела, все как-то устаканилось. И Катя сменила гнев на милость, и я определила такой режим, чтобы Астрид делала то, что я не люблю больше всего — развешивала и гладила белье, пылесосила. В общем, делала она все очень медленно и не слишком тщательно, но платит ей все равно страховая компания, и я не особо обращала на это внимание. Все равно оказалось, что лежать я не умею — бодрости мне было не занимать, и я так и не смогла ни разу поспать днем, ибо жара все не спадала, а когда я, наконец, задремывала, приходила пощебетать нянька. Я узнала, что с мужем она развелась — и вообще не очень счастлива с мужчинами, так как ей-де не хватает стервозности. И много еще историй узнала я про ее жизнь, но их как-то хотелось поскорее забыть.

Апогеем ее деятельности стало следующее происшествие. Мы с Васей и Мишей пошли гулять (кстати, пока я заходила в магазины, Вася убедился, что все проходящие мимо женщины заглядывают в коляску и заговаривают — и сделал вывод «Мам, ведь так можно с девочками знакомиться!»). Катя после дурно проведенной ночи уснула. Возвратившись, мы позвонили с Васей от подъезда, Астрид мотыльком слетела по лестнице нам помочь тащить коляску — бум!! — и мы услышали, как захлопнулась дверь квартиры. Ключей у нас не было. А в той комнате, где спала Катя, при закрытой двери и открытом балконе не слышно никакого звонка. Минут сорок мы стояли под дверью все вместе, тупо трезвоня, потом Вася побежал в автомат звонить Вите, и тот, приехав с работы, дал нам ключи. Так что Астрид сыграла у нас роль того самого насоветованного раввином козла, по исчезновении которого так легко дышится. Хотя, честно говоря, в чем-то она вполне милая и славная.

Притчей во языцех стала ее любовь к пирогам — как-то так случилось, что у нас три дня подряд водились торты и пироги из кондитерских — и она прямо тряслась при виде их. Катя с иронией спрашивала по утрам, запаслись ли мы пирогом для Астрид. Когда она уходила, нам хотелось пропеть ей вслед: «Спасибо, Астрид, спасибо, птица». У нее, кстати, был аист на лацкане — такой их комсоргский значок. Вот, пожалуй и все на этот раз. Ждите новых сообщений.

Витин вариант

Чтобы как-то подстегнуть себя и Люшу к написанию очередного бюллетеня — времени прошло уже много, и событий, прямо скажем, накопилось порядочно — я решил заняться этим в один из скучных офисных дней (к счастью, пятницу), когда несколько дел уже сделаны, а начинать новые не хочется. Я оставляю значительные лакуны до и после Мишиного рождения на Люшину долю, чтобы сосредоточиться непосредственно на самОм основном событии.

Люша стала ошущать некоторую напряженность и общую готовность к родам довольно задолго до 17-го июня. Я как-то был уверен, что мы все же дотянем до следующего знака (т.е. рака) и присоединимся к огромной членистоногой семье разных родственников. К тому же Катя, которая уже приехала на подхват, как раз в это время отправилась в гости к своей подруге в Мюнхен, и свое возвращение в Гаагу все как-то откладывала. Поэтому, когда меня в один прекрасный день коллега-переводчица вытащила из офисного кафе со словами «Тебе звонила жена, что-то срочное», я и испугался, и удивился. Перезвонив домой, я выяснил, что Люша по крайней мере еще не рожает, но у нее держится высокое давление, и акушерка посоветовала ей сходить в больницу на консультацию и, если они сочтут нужным, остаться там на какое-то время. Так что я приехал домой, и мы отправились в больницу, на всякий случай экипировавшись и для рождения ребенка тоже (то есть взяв всякие пеленки и прочее).

В больнице нас некоторое время промурыжили, не зная, что с нами делать, дежурный гинеколог куда-то запропал. Но все-таки зарегистрировали и положили в палату. Палата была большая, четырехместная, потом у меня спросили, может, наша страховка позволяет положить ее в двухместную? Я решил (правильно), что да, и Люшу перевели в другую палату, где лежала милая женщина Марике с постоянно повышенным давлением, типа на сохранении. Люша еще не успела оклематься толком, а ее, Марике то есть, уже раскесарили, хотя она еще несколько и не доносила, так что она уже как бы родила маленького мальчика.

Ну вот, доктор потом пришел, давление Люше померили, взяли какие-то анализы, я ушел, чтобы вечером заглянуть уже с Васей. Достоинство двухместной палаты заключалось еще и в том, что посетители могли приходить туда в какое угодно время, а в четырехместные — по часам. Но, правда, здесь не Германия, и эти правила никто не выполняет. В палате — удобная кровать, которая выгибается в любую сторону, над каждой кроватью — телевизор, рядом — телефон (и то, и другое надо включить отдельно, и потом за это присылают отдельный, не оплачиваемый страховкой счет, впрочем, терпимый), сестра приходит по первому нажатию кнопки (когда мы с Васей пришли навестить Люшу, он, зайдя в сортир, тут же нажал красную кнопку дважды, и пришли аж две медсестры, но ругать его не стали, сказали — случается), постоянно предлагают чего-нибудь попить, а в определенное время — и поесть, приходила даже тетенька из библиотеки, и Люша взяла пару английских книжек почитать, до которых, кажется, так и не добралась.

Ну вот, пока я раскачивался, Люша успела написать уже свою часть, а мне ее не показывает, поэтому мне придется сократить свои заметки, чтобы избежать повторений и ускорить их отправление. В общем, после того, как Люшу выписали, а Катя приехала наконец из Мюнхена (что произошло в обратном порядке, и поэтому приезд Кати был связан с некоторой логистической сложностью, а именно: я на работе, Люша в больнице, у Васи ровно на эту дату приходился последний день занятий в школе — и последний день в этой школе вообще — а у Кати ключей не было. Я пытался объяснить по телефону, как пройти в ближайший дружественный магазин и взять там оставленные мной утром ключи, но Катя пробыла в Гааге всего несколько дней, и эти рекомендации воспринимала с трудом. В результате, хотя я и оставил ключи в дружественном магазине, пришлось все-таки применять план «Б» и ехать домой, когда к условленному времени Катя мне не позвонила, а у подъезда она уже ждала меня, нагруженная разными гостинцами из Германии, в том числе роскошной пересыпчатой внутри подушкой для кормления младенца, гораздо лучшей, чем все то, что мы видели здесь, в Голландии).

В ночь с четверга 15 на пятницу 16 июня у нас начались сравнительно регулярные схватки. Под утро, часов в шесть, мы позвонили в больницу и сказали, что скоро приедем. Позвонили и акушерке, но она была совершенно сонная и сказала, что раз мы уже в больнице были и гинеколог нас там смотрел, то теперь в больнице нами пусть и занимаются, а они, акушерки, умывают руки. В больнице нас к тому же проинформировали, что в восемь меняются смены. Поэтому мы решили повременить слегка с больницей, а подождать новой смены и выяснить, что за фигня происходит с акушерками.

Все подготовительные действия были произведены: я позвонил на работу, сказав, что беру положенный paternity leave (то есть спецбольничный по случаю рождения ребенка), мы отдали Васю Тамаре с Сашей на время родов, как и договаривались. Однако схватки между тем слегка ослабли, и резону мчаться в больницу не было. Поэтому мы мудро решили пойти развеяться. Поехали в некий расположенный неподалеку секонд-хенд. Но оказалось, что в этой местности проходят народные гуляния и стихийно-народный блошиный рынок. Люди повынесли на лоточки всякое барахло из своих запасов и закромов, и продавали по грошу. Катя прикупила себе роскошные серьги, очень пошедшие к ее наряду, мы разжились разной ерундой, в числе прочего — замечательной яичницей, то есть блюдом специально для яиц, с углублениями в форме оных. Ходили мы по этому празднику жизни довольно долго, чувствуя себя немного нашкодившими школьниками — ребенка скинули, на работу не пошли, а рожать передумали.

Погода была отличная — вторая половина июня здесь как раз была жаркая и солнечная, а потом началась обычная голландская погода. Так ходя, мы сильно проголодались, но к шести часам все забегаловки и киоски стали резко сворачиваться, которые остались, те преобразились в телеклубы, потому что начинался очередной футбольный матч, мы ткнулись было в какой-то китайский ресторан, но когда вошли, поняли, что там слишком душно, поэтому поехали назад к дому, и отправились-таки к китайцам, но другим, ближним — этот ресторан, как выразилась Таня Толстая, от нашего дома «в нескольких секундах ходьбы».

Острая китайская еда, очевидно, стимулировала родовую деятельность. Ночь прошла беспокойно, в постоянных схватках, когда они начинались, я массировал Люше спину грелкой-каталкой в форме термоса (внутрь заливается теплая вода), когда отпускали, мы читали каждый свое. К рассвету мы вызвонили акушерку, она отвечала, по понятным причинам, чудовищно заспанным голосом, но сказала, что приедет. Я понял, что такой работой я однозначно не мог бы заниматься: я во сне могу наболтать что угодно, а потом засну и, проснувшись, ничего не буду помнить.

К счастью, Доша (такое вот странное имечко) проснулась и приехала, посмотрела Люшу, сказала, что-таки да, можно и в больницу, и сама поехала вперед. Когда она пришла, схватки прекратились, и Люшу это удивило, а та сказала — что вы удивляетесь, всегда так, когда акушерка приходит, такой «мастер-эффект». Мы поехали в больницу, Доша отправилась распивать чаи с медсестрами, а нас проводили в отдельную палату. Люша легла на спецкровать, которая могла принимать любое положение по мановению кнопки, медсестры бегали вокруг, принося то одно, то другое, в частности — разные напитки, и хотя они имели право поить только роженицу и партнера, Кате тоже что-то доставалось. Часть всего этого процесса легла в основу документального фильма, который снимала Катя, и который мы не видели даже в черновом варианте, потому что как-то не могли себя заставить это посмотреть. Смонтированный материал был уже показан ближайшим родственникам, которые поспешили нас уверить, что процесс был снят крайне деликатно — на мой взгляд, их уверения звучали с подозрительной настойчивостью. Происходило все довольно быстро и вполне естественным путем, Дошино вмешательство в предварительные действия выразилось главным образом в проколе околоплодного пузыря. До этого, когда схватки шли уже почти непрерывно, мы с Люшей пели разные песни, в основном Щербакова (нас просили сказать, какие именно — из того, что я помню — «В походных своих забавах», «Австралию», «Романс»), но также и русские народные песни, которых мы знали немного, но они своей протяжностью вполне подходили на роль анестезирующего средства. Ходящий вокруг средний и младший медперсонал — другого, как все уже, наверное, поняли, на родах в Голландии в норме не бывает — смотрел на нас со смесью уважения и ужаса (в словенском языке есть для этого чудесное слово «страхопоштовАнье»). Мне вспоминалась сцена из «Семнадцати мгновений весны»: «Полька, а какого богатыря родила».

Еще — об этом Люша наверняка написала, поэтому буду краток — в какой-то момент вдруг выяснилось, что Доша уехала на дом к другой роженице, а мы вот-вот родим, а медсестра не имеет права, строго говоря, даже прикоснуться к роженице, а может только смотреть на нее издали, kind of, а больничная акушерка, которая на крайний случай, тоже куда-то запропастилась — одним словом, кошмар, я уж думал, сейчас придется надевать стерильные перчатки и принимать роды. К счастью, Дошу мы все-таки вызвонили, и она примчалась. Люша, несмотря на жуткую непрекращающуюся боль, оказалась способна в этом состоянии на сарказм, и, увидев Дошу, сквозь зубы прошипела: «I am very glad to see you».

Я в свое время писал с Люшиных слов в «Чтении без разбору», что Лев Толстой глупость написал про «последний страшный крик» при родах, дескать, больно при схватках, а потуги — фигня. Неправда, Лев Николаевич не дурак был, последние полчаса оказались самыми тяжелыми. Тут ничего не можешь сделать, Люша была целиком погружена в свои ощущения и, естественно, ничего вокруг не замечала, кроме указаний Доши, тоже, наверно, воспринимаемых сквозь туман и автоматически, Доше надо отдать должное, она держалась отлично и очень профессионально, Катя стояла поодаль и в некоторой растерянности опустила камеру, я мог только держать Люшу за руку и поддерживать ее скорее эмпатией, чем какими-либо сознательными действиями. Доша применяла свои профессиональные хитрости — сказала, что чувствует головку ребенка, и волосиков у него, кажется нет, но надо еще потужиться, чтобы головка вылезла, когда головка почти показалась, она радостно сказала, что вот теперь головка видна, и волосики на ней есть. Когда головка ДЕЙСТВИТЕЛЬНО показалась, это было очень сильное впечатление — вот она, новая жизнь, в нескольких секундах от начала, уже пробивается на свет. Люша мучалась ужасно, мне хотелось ей как-нибудь облегчить боль, но в этот момент вся предродовая наука, типа правильного дыхания, во-первых, забывается, во-вторых, вероятно, не имеет особого значения. Головка вылезла! Я испугался, что головка уже вылезла, а ребенок еще не орет, не догадавшись, что еще должна вылезти как минимум грудная клетка с легкими, чтобы ему было чем орать.

Доша заставила Люшу несколько раз прервать потуги, чтобы проверить, нет ли обвития пуповины, потом дала добро, и Миша буквально выскользнул наружу, и его тут же шлепнули Люше на грудь. Пока он вылезал, я смотрел на это, не отрываясь, это зрелище меня совершенно заворожило. Вот он лежал на животике рядом с Люшкой, бледной и усталой, но уже постепенно осознающей, что наш сынок родился — вот он слегка хрюкнул, откашлялся, и потихоньку запищал. Он был весь перемазан кровью и смазкой, синенький и сморщенный, но уже через несколько секунд порозовел и ободрился, ему перехватили зажимом пуповину, Доша собралась было ее перерезать, но Люша вовремя ее остановила — говорит, может, папа это сделает? Та сказала: «Да, конечно, извиняйте», и дала ножницы мне, и я гордо перерезал пуповину собственноручно. Мишу взвесили, завернули и опять передали нам, мы его радостно подержали на руках, подивились на то, какой он ладный вышел, спокойный и серьезный, а потом я помчался за гамбургерами, сдавать фотографии первых Мишиных минут в проявку, покупать цветы и выполнять прочие отцовские обязанности.