Трудное рождение нашей Нюшеньки

О том, что наступила беременность, я узнала сразу! Появились какие-то необыкновенные ощущения, я начала реагировать на запахи и на вкус продуктов, появилось пристрастие к цитрусовым и к помидорам. Когда мы с мужем отправились в ближайшую аптеку за тестом, у него сомнения все же оставались, но когда на полоске теста он увидел две полосочки, сомнения развеялись. Мы были очень счастливы. В женской консультации наше счастливое настроение было омрачено врачом-гинекологом. Она сообщила, что я являюсь старородящей первородкой, и зачем мне в моем возрасте (29 лет) ребенок, да еще и с моим давлением (я гипертоник). Но я упорно сказала, что буду рожать. Врач недовольно нахмурилась, но выписала все необходимые анализы.

Так как проблемы со здоровьем у меня все-таки существовали, с началом беременности и без того высокое артериальное давление начало подскакивать еще больше, посещала я ЖК 1 раз в две недели. И каждый раз на приеме я слышала одно и тоже «либо сама умрешь, либо ребенок погибнет». У меня началась тяжелая депрессия, но мой муж помог мне выкарабкаться.

Для начала мы поменяли доктора. И, самое главное, мы начали искать помощницу в родах. И нашли, ей оказалась знакомая моей мамы, врач-неонатолог с 40-летним стажем и умением внушить уверенность в то, что все будет хорошо. Во второй половине беременности меня начали периодически отправлять на дневной стационар в роддом. Я чувствовала слабость, быстро уставала, даже от незначительной нагрузки. Начались отеки. Анализы были не очень хорошими, проблемы с почками. Врачи стали говорить о возможном кесаревом сечении. Я не хотела ложиться на операцию, была настроена рожать сама.

На протяжении всей беременности я чувствовала любовь и поддержку моего любимого мужа. Он подбадривал меня, ходил вместе со мной к врачам. Морально поддерживал и внушал уверенность в то, что все у нас будет хорошо. Но самое главное, я чувствовала его любовь и заботу. Мы вместе читали книжку с именами и выбрали имя для девочки — Анна (то, что это девочка, нам сказали на УЗИ). На 38 неделе меня положили в роддом на подготовку к родам, для подбора гипотензивных препаратов и для того, чтобы решить, каким способом должна будет родиться наша дочка.

На второй день после госпитализации в два часа ночи я перевернулась с одного бока на другой, и тут из меня хлынула вода. Ее было очень много. Все произошло очень быстро, я испугалась, так как не была еще настроена на роды, их ожидали через две недели. Акушерка, которая дежурила в ту ночь, была очень раздражена тем, что мне приспичило рожать именно ночью. Она измерила мне давление, оно оказалось повышенным 160/100. Мне сказали выпить таблетки и собрать вещи.

Я начала собираться, но, так как я была испугана и растеряна, а в комнате было темно (девочки спали) быстро собрать вещи не получилось. Кроме того, постоянно приходилось бегать в ванную комнату, чтобы поменять трусики и прокладку (воды продолжали отходить). «Добрая» акушерка постоянно заглядывала в комнату с воплями «чего копаешься». Наконец, мне удалось немного успокоиться и собраться.

Меня перевели из отделения патологии в предродовой зал. Положили на стол, дежурная акушерка осмотрела меня, удалила оставшиеся воды и отправила в предродовую комнату. Мне включили музыку и предупредили, что скоро начнутся схватки. Я стала ожидать жутких приступов нестерпимой боли, так как перед этим начиталась и наслушалась всяких ужасов о родовых болях. Схватки начались, но ничего ужасного я не почувствовала. Наоборот, мое настроение с началом схваток заметно улучшилось. В моей голове мелькала только одна мысль: скоро я увижу моего малыша, уже сегодня.

Затем я стала думать о том, говорить или не говорить Артурке, что роды начались. Сначала я отключила телефон. Я решила, что сообщу ему, когда малыш родится. Но потом, все-таки, включила телефон снова, так как Артурка волновался бы, что я не отвечаю на звонки. Он позвонил мне, когда на часах было 11:35 утра. К этому моменту схватки стали очень даже болезненными. В это время я позвонила маме и сказала, что я рожаю, чтобы она сообщила Сабажаб Базаровне.

Когда она приехала, я почувствовала реальное облегчение. Она делала мне точечный массаж, и еще какие-то пасы руками над моим животом. Боль стала сразу же намного легче, а через 15 минут во время очередной схватки я уже улыбалась. Все шло хорошо, но когда подключили кардиомонитор, выяснилось, что у моей Нюшки падает пульс во время прохождения схватки со 140 ударов до 80. Врач (Игорь Валерьевич), который должен был принимать роды, сказал: либо на стол, либо ребенок может погибнуть. Конечно же, я согласилась.

После моего письменного согласия, в котором меня предупредили, что во время операции возможны осложнения вплоть до смерти матери или ребенка, время понеслось с невероятной скоростью. Меня очень быстро переложили на каталку и буквально бегом покатили в операционную. Когда меня привезли, я увидела много людей в синей одежде. Они суетились, что-то очень быстро делали и посматривали на меня с нескрываемой тревогой.

Переложили на операционный стол, привязали руки, ввели катетеры. Пришел анестезиолог и сказал, что все будет хорошо, и что я сейчас засну. Потом мне начали подбирать какую-то трубку, чтобы вставить в горло. Затем надели маску, и я начала засыпать. Внезапно, сквозь сон я почувствовала просто ужасную боль, я никогда такой боли не чувствовала, меня разрезали, и я чувствовала, как во мне копаются и достают ребенка. Я услышала слова хирурга: «Двойное обвитие в шейной борозде и узел». В этот момент я перестала что-либо чувствовать, просто куда-то провалилась.

Следующее, что я помню, это какое-то то ли видение, то ли сон. Я иду в каком-то белом свете, и мне в лицо бросают белые цветы. Потом я услышала голос Сабажаб Базаровны, она кричала: «Алена! Алена! Открой глаза, дыши! Дыши сама!» Я почувствовала, что меня сильно бьют по щекам, но боли я не чувствовала. Анестезиолог стоял у меня в изголовье, он периодически пытался отключить меня от аппарата искусственного дыхания, но как только он снимал маску, я начинала задыхаться, я хватала воздух ртом и не могла раздышаться, воздух как будто застревал где-то в гортани, а в легкие не попадал. Я была вся в холодном поту. Наконец у меня получилось, спазм начал потихоньку проходить, и я задышала сама.

Меня переложили на каталку и отвезли в реанимацию. Там меня обложили грелками, укутали одеялом, и я снова отключилась. Потом меня разбудил голос Сабажаб Базаровны: «Алена! Ты родила девочку, мама пришла!» Я открыла глаза, надо мной стояли Сабажаб и мама! Мама сказала, что она видела девочку, и что Артур тоже был и видел дочку. Мама сказала, чтобы я отдыхала, нагнулась и поцеловала меня! Я снова провалилась в глубокий сон.

Поздно вечером меня разбудили, я увидела пожилую женщину в белом халате с пышной темной шевелюрой. У нее в руках был сопящий сверток. «Посмотри на свою дочь,» — сказала женщина и приоткрыла край красного одеяла в белую клетку. Я увидела маленькое личико, закрытые глазки, носик кнопочкой, умиротворенность и сказала: «Какая красавица!» И снова отключилась. Весь следующий день я полуспала. Я видела, как мне ставят кучу капельниц и уколов, чувствовала, как болит шов. Меня заставляли пить воду через трубочку, но я не могла, я выпивала пол-глотка, и вода просто душила меня, я захлебывалась и задыхалась. Врачи ругались, что надо пить, но я не могла сделать ни одного глотка. Мне было очень плохо.

К вечеру принесли горячий мясной бульон. Вот его у меня получилось выпить. Сразу стало немного легче, я попробовала пить воду, тоже получилось. Правда пила я мелкими глоточками, по-другому не могла, так как опять начинала захлебываться. На третий день меня перевели в общую палату. Тут я почувствовала все прелести послеоперационных болей. Было очень тяжело и очень больно. Я могла лежать только на спине. Но еще в реанимации мне сказали, что нужно пытаться переворачиваться с одного бока на другой, и я пыталась.

На спине лежать тоже не получалось, так как в реанимации меня положили на плохо подстеленную простынь, и часть спины оказалась прямо на клеенке, спина практически сгорела. В общем, намучилась прилично. В тот же день мне принесли Нюшку. Когда ее развернули, я разревелась, она была такая крошечная, я чувствовала себя виноватой перед ней, что не смогла выносить ее как следует. Мне сказали, что Нюшку кормят молочной смесью из бутылочки. И что нужно скорее начать прикладывать ее к груди, иначе она привыкнет к бутылочке, а грудное молоко есть не будет.

Я начала кормить ее грудью, малышка сосала грудь очень лениво, а после того, как отпускала грудь, заходилась раздраженным плачем. Я не понимала, что происходит. И когда ее взвесили в конце дня, оказалось, что малышка прибавила всего 10 грамм. То есть она не наедалась. Но молока-то было много, все мои рубашки были насквозь мокрыми. Оказалось, что у ребенка просто не было сил сосать так, как надо.

Она начала отказываться от груди и все время плакала. Когда я попросила о помощи медсестер, они просто от меня отмахнулись. Я никогда ни на чем не настаиваю, если дело касается меня, но здесь речь шла о моей дочери. Я пошла к врачу, которая занималась малышами и рассказала ей о проблеме, та сначала не поверила, что ребенок не берет грудь, и отправила ко мне медсестру, чтобы та помогла приложить Анютку к груди. У нее ничего не получилось.

Тогда мы стали кушать из бутылочки. Но мне все время говорили, что малышу необходимо грудное вскармливание. Я снова и снова пыталась кормить грудью, но Анютка была на редкость упрямой и не брала грудь. Тогда я решила попробовать силиконовые накладки на грудь — они по форме напоминают соску. Я позвонила Артурке, и он принес их. В этот вечер мы впервые не стали брать бутылочку со смесью, Анютка стала сосать грудь.

Через 5 дней врач сказала, что не сможет нас выписать, так как анализы Нюшки показывают слишком высокий уровень билирубина в крови. У нас была физиологическая желтуха. Потребовалась такая процедура, как тюбаж. Малышка должна была 2 часа пролежать голодной на грелке. Но ведь это же маленький ребенок, ей нельзя объяснить, что нужно потерпеть. Она просто кричит, и сделать ничего не можешь, так как на руки тоже взять нельзя из-за грелки.

Помогла нам соска от бутылки со смесью. Мы продержались три процедуры, но они не помогли. Тогда нам привезли большую лампу, с синим ярким светом, аппарат фототерапии, или, как врач его назвала, солярий для малышей. Мне сказали раздеть малышку — оставить только памперс, на голову ей надели шапочку и завязали глаза. Нюшка разревелась. Врач сказала, что доставать малышку можно только для кормления и чтобы памперс переодеть. Предупредили, что нужно следить за тем, чтобы шапочка не сползла, иначе малышка может задохнуться или если шапка сползет с глаз, то можно получить ожег сетчатки. Я очень переживала.

Двое суток мы лежали под лампой, я не смыкала глаз. Мне сказали самой не смотреть на лампу, но я сидела напротив Нюшкиной кроватки и смотрела, чтобы шапочка не сползла. На вторые сутки я почти теряла сознание от усталости, со дня операции прошло 6 дней, и все эти дни я ничего не ела и практически не спала. Ночью я сидела, облокотившись на край кроватки, и на какое-то мгновение я задремала.

Когда я в ужасе открыла глаза, то увидела, что проклятая шапочка все же сползла, и Нюшка смотрит прямо на лампу. Я схватила ее, прижала к себе, была глубокая ночь, все вокруг спали. Я была один на один с тем горем и ужасом, которой я испытала. Моя маленькая девочка могла остаться без зрения и все из-за меня, тогда я просто себя возненавидела.

Я побежала с маленькой Нюшкой на руках в комнату, где спали медсестры. Открыла дверь, позвала, никто не откликнулся. Прошла дальше, через всю комнату, никого не было. В другой комнате с тусклым светом, стояли кроватки, в которых спали малыши. Одни ребятишки спали, другие лежали в мокрых пеленках, простынки были вымазаны молоком, которое малыши срыгнули, и ни одной медсестры не было.

Я вышла из отделения новорожденных, и пошла по этажу, одной рукой удерживая Нюшку, другой, держась за стену. Меня качало от боли и усталости. Я прошла весь этаж из конца в конец. Никого из персонала не было. Я вернулась в палату. Я почти обезумела от страха за свою девочку. Я ничем не могла ей помочь я не знала, нанесен ли вред ее глазкам от этой лампы, я била себя по щекам, я сидела с Нюшкой на кровати и раскачивалась как зомби, уставившись в одну точку. Слезы текли по щекам, и я не знала, как буду жить дальше, если с Нюшкой что-нибудь случиться.

Утром позвонил Артур, я все ему рассказала, я хотела хоть какой-нибудь поддержки, но он почти накричал на меня. Я знала, что заслужила это. Во всем виновата только я и никто больше. Я так хотела эту малышку и сама же за ней не уследила, мне не было оправдания. Я почувствовала себя такой одинокой и беспомощной, если бы Артур нашел слова утешения и поддержки, мне было бы немного легче, но...

Еле-еле я дождалась врача. Как только она вошла, я потребовала осмотреть мою дочь. Я объяснила, что произошло. Врач посмотрела Нюшку и сказала, что все в порядке. Я спросила, как она это поняла. Врач сказала, что если бы у Нюшки был ожог сетчатки, то ее глаза были бы красными. А у Малышки все в порядке. Нам сказали сдать кровь на анализ. И сказали, что придется, наверное, еще одни сутки пролежать под лампой. Но сегодня седьмой день со дня операции, должны снять швы и выписать.

Я совершенно расстроилась. Мы пошли сдавать анализы, я прижимала Нюрочку к груди, когда мы зашли в кабинет, медсестра забрала у меня Нюшку, а меня выставила в коридор. Она сказала, что у меня взгляд какой-то больной. И что лучше мне не смотреть, как будут брать кровь у Нюшки. Малышка разревелась (ей прокололи пяточку), я забрала ее, принесла в комнату и снова положила под лампу.

Мы стали ждать результатов анализов. Пришла врач, которая наблюдала меня все эти дни, после осмотра она сказала, что может выписать меня сегодня, и все зависит теперь от детского врача. В 11 утра пришла врач и еще раз осмотрела Нюшку. Она сказала, что нужны результаты анализов, что если все в порядке, то нас могут выписать, хотя так быстро, всего за два дня билирубин в крови не исчезает, так что особой надежды на выписку она мне не дала.

В 12 часов врач пришла и сказала, что произошло чудо какое-то, и что так быстро билирубин исчезнуть не мог, но он исчез, точнее, пришел в норму, и нас сегодня выписывают. Я вздохнула с облегчением. Сегодня мы будем дома. Нас забрали из роддома в начале пятого. Мы были самыми последними, кого выписали в этот день. За два часа до выписки моя девочка решила, видимо, вознаградить меня за все, что я пережила. Первый раз она сосала грудь без накладок.